Нынешнее скептическое отношение к либеральным идеям в нашем обществе свидетельствует не об их ненужности, а о том, что попытки насадить их в России были неумны и топорны. Об этом пишет Наталья Архангельская, автор "Эксперт", "Обзоры стран".

Тема либерализма в России ─ вечнозеленая. Начиная с постпетровских времен отечественная элита с благоговением взирает на западную цивилизацию, выросшую из этих идей, однако каждая новая попытка перенести достижения европейской политической мысли на родную почву, предпринятая за последние несколько веков, неизменно оканчивается антилиберальным откатом. Реакция на такие попытки сводится к трем соображениям. Одни утверждают, что Запад нам не указ и не пример для подражания, поскольку он загнивает. Другие винят во всем отечественных либерализаторов и их неумелые действия. Третьи убеждены, что свобода России вообще противопоказана: не таментальность. На наш взгляд, зерно истины есть во всех трех позициях, хотя ценности либеральных идей это нисколько не умаляет.

На самом деле Запад вовсе не такой пресветлый рай, каким видится отсюда, и в этом отдавали себе отчет и сами идеологи либерализма. Джон Стюарт Милль в широко известном эссе "О свободе" еще в XIX веке написал, что в развитии каждого европейского народа "есть предел, после которого он останавливается и делается Китаем". Мы, живущие сегодня, можем оценить степень его прозорливости: в самой цитадели свободы этой благодати со времен Милля сильно поубавилось. Далее. Российские либерализаторы, безусловно, внесли свой вклад в компрометацию идеи свободы, на что обратил внимание еще Герцен: "Кнутом и татарами нас держали в невежестве, топором и немцами нас просвещали, и в обоих случаях нам рвали ноздри и клеймили железом". Выбор между "православно-славянским ошейником" и "новейшим немецким ошейником" они ставили перед нами всегда: в петровские времена ─ в прямом смысле, в 90−е годы прошлого века ─ в фигуральном. И наконец, пресловутая русская ментальность: разница в мироощущении между средним европейцем и русским, несомненно, есть. Но она в любом случае не фатальна, и корни ее — известны. Не говоря уже о том, что, в конечном счете, вопрос о том, следует ли считать ее нашим недостатком или, напротив, достоинством, остается открытым. Обо всем этом мы беседуем с доцентом исторического факультета МГУ Федором Гайдой.

— Прежде всего надо отметить, что понятие "либерализм" для русского и для европейца — это вовсе не одно и то же. Не все об этом знают, но ведь во времена Французской революции классическая триада "Свобода, Равенство, Братство", сформулированная еще философами XVII века, зазвучала несколько по-иному: слово "братство" сменилось словом "собственность". Согласитесь, что так гораздо понятнее, особенно в период буржуазной революции. Отняв собственность у аристократии, французская буржуазия тут же провозгласила ее неприкосновенность. Что же до собственно свободы, то она для европейца, в отличие от русского, понятие вполне конкретное: инструмент, который дает человеку возможность развиваться так, как он хочет. В том числе приобретать, копить и оберегать ту самую собственность. То есть для Запада это понятие достаточно приземленное, которое вполне естественно дополняется идеей равенства: моя свобода — это хорошо, но и свобода других — вещь священная: условия должны быть одинаковыми для всех, в этом и гарантия моей собственной свободы. Для русского же либерала свобода — это желание, чтобы его все оставили в покое, отсутствие насилия или даже просто давления. То есть вовсе не инструмент, а абсолютная ценность, выше которой нет ничего.

— А собственность? Ведь среди русских либералов были богатые люди?

— Да, не бедные, но если это были помещики, то хозяйство у них разваливалось. Капиталистические методы ведения дела они, как правило, не применяли, жили по старинке, исповедовали вполне маниловский взгляд на жизнь. Были среди них и реальные предприниматели, но очень немного, контактов с буржуазией радикальные либералы, как правило, не поддерживали, интересов ее в Думе не лоббировали. Отсюда главное: понятия неприкосновенности частной собственности для них не существовало, чем они принципиально отличались от западных либералов. В сухом остатке различие это выглядит так: дайте мне свободу, говорит европеец, чтобы я мог заниматься этим, этим и этим. Дайте мне свободу и оставьте меня в покое, чтобы я мог ничем не заниматься, говорит русский.

— В ХХ веке европейский либерализм претерпел дальнейшие изменения…

— Да, либеральную демократию дополнили социальными гарантиями. Верхи согласились — во имя социального мира и укрепления режима — кормить низы общества, чтобы они не создавали проблем большинству. Эта модификация либерализма на Западе до сих пор остается господствующей. В России же предпосылки для укоренения идей такого рода изначально отсутствовали. Мы — заведомо беднее, уровень жизни у нас — ниже. Кроме того, экономика в России — традиционно экстремальная, построенная по принципу выживания. Так возникает мобилизационный тип поведения, свойственный зоне рискованного земледелия: нам ведь проще сделать что-то в авральном режиме, чем работать методично и постоянно. Далее: жесткий коллективизм, не предполагающий развития представлений об индивидуальных правах. Собственно, основное человеческое право — выжить — и гарантируется общиной. Она решает проблемы, наваливаясь всем миром, и это — главное условие существования.

— Но сейчас-то никаким коллективизмом и не пахнет…

— Наш современный псевдоиндивидуализм возник оттого, что коллективистская система распалась и общество атомизировалось. Каждый живет сам по себе, не обращая на других никакого внимания. С классическим индивидуализмом, собственно и определяющим либеральную идеологию, это не имеет ничего общего. Я не вторгаюсь в личную жизнь соседа, а он не вторгается в мою — это индивидуализм. А у нашего атомизма философия другая: мне все равно, как живут окружающие, и, если мне будет нужно, я без колебаний залезу в их огород. Этот дикий индивидуализм — не продукт нашей культуры, а результат ее разложения. Лучше всего это видно по ситуации на наших дорогах, когда там пробки. Таковы были базовые условия формирования нашего общества, и переоценить их невозможно, потому что до начала ХХ века крестьянство составляло 80 процентов населения, а после Гражданской войны в стране, по сути, вообще остались одни крестьяне: все прочие либо были уничтожены, либо уехали за границу. И эта крестьянская психология влияет на нас до сих пор, хотя и крестьян-то уже почти не осталось.

— Но какая-то элита все же была…

— Безусловно, и воспитывало ее государство: ему нужны были служилые люди. В этой среде и начинает постепенно зарождаться образованное, просвещенное сословие. И царская власть такой процесс поощряет, создавая систему образования. Система, естественно, западная, и она выпускает людей, способных общаться на равных с образованными людьми на Западе, но при этом крестьян своих они очень плохо понимают. Это абсолютно разные миры.

— Вы хотите сказать, что западный просвещенный класс лучше понимает своего простолюдина?

— У них в практике государственной службы существовала одна интересная вещь, которой никогда не было у нас. В России человек оканчивал университет и поступал на службу, как правило, в столице. А в Европе любой чиновник начинал свой путь с провинции: чтобы понимал, как жизнь устроена. Там элита вообще формировалась в других условиях и на других принципах. На это ушло раза в три больше времени, чем в России, — несколько веков. Да, буржуазия уничтожила абсолютизм и аристократию как политическую систему, и тем не менее мировоззрение победителей неизбежно вобрало в себя мировоззрение свергнутых классов. Политическую программу можно поменять, а образ мыслей сложнее. Формировалась западная элита из землевладельцев, из буржуа, из самых разных слоев общества, созревших естественным образом. У нас же, повторюсь, элиту формирует государство — в своих интересах и поспешно, со всеми вытекающими последствиями.

— Кто считается первым по времени либералом в России?

— Пожалуй, Екатерина II, обрусевшая немка, носитель еще только зревших в самой Европе идей. Но для нее либерализм был инструментом государственной политики, и не более того. Что же предполагал российский либерализм в своей первой версии? В первую очередь сохранение существующего строя: не надо увлекаться утопиями, давайте постараемся сделать то, что возможно в наших условиях. Если возможно воспитать образованных помещиков, давайте сделаем это. Если возможно сформировать интеллигенцию, которая потом поможет государству, давайте сделаем. Либералы старой закалки пытались органически развивать страну. Помните знаменитую фразу Пушкина: "Единственный европеец у нас — правительство"?

— Да, но на самом деле это скорее консерватизм.

— Согласен. Для этого в ХIХ веке в России был даже специальный термин: охранительный либерализм. Что же он нам дал в конечном итоге? Несколько замечательных вещей. Земство, например. Иными словами, местное самоуправление, в котором принимают участие в основном верхние, обладающие собственностью слои общества, которые берут на себя ответственность за развитие конкретной местности. Это самоуправление не похоже на западноевропейское, вырастающее из инициативы самих граждан. У нас оно действует сверху вниз, а не наоборот, его создает государство, и оно же является его главным гарантом. Самодержавие передает свои полномочия достойным на его взгляд людям. А в Европе еще до революции самой активной силой была аристократия, которая оппонировала государству, потом революция это государство смела, но процесс культивирования общественной инициативы прижился. Наши старые либералы тоже полагали, что земство приживется, пустит корни, это вопрос десятилетий, а может, и столетий, но действовать надо именно так, поскольку революции ничего не дадут, а только приведут к анархии и диктатуре.

— Разве такой подход не привел к консервации крепостного права, загниванию власти и стагнации страны и, в конечном счете, к революции?

— Наше крепостное право и его западный аналог — разные вещи. Там это было связано с функционированием феодальной экономики, а когда она стала разлагаться, исчезло и крепостное право. Его, собственно, никто не отменял, оно ушло само, как само и появилось. У нас же его ввели в XVII веке, была поставлена задача посадить всех на землю, чтобы остановить бегство на окраины. Плотность населения и так была низкой, и, чтобы центр вовсе не оголился, людей пришлось привязывать к земле. Городских жителей ведь тоже прикрепляли. А дворян прикрепили к службе и к поместьям, полученным от государства. Это необходимо было еще и потому, что Россия являет собой единственный в истории опыт построения великого государства в условиях, если угодно, вечной мерзлоты, где расположено 60 процентов территории.