Историк из Судогды

15.04.2018

В Судогде, на мой взгляд, сложилась традиция по увековечиванию земляков. Названия улиц и переулков, мемориальные доски и памятные знаки – это всё зримое напоминание о людях, оставивших о себе след в истории города и горожан. Тем не менее, посмею напомнить три имени, которые нуждаются в том, чтобы были увековечены в Судогде. Два человека широко известны: это дворянин, создатель усадьбы Муромцево Владимир Семенович Храповицкий и известный учитель Алексей Яковлевич Игнатьев.

Третье имя, как ни странно, хорошо известно в стране. Но в нашей области мало кто знает, что тот, о ком пойдет ниже речь – уроженец Судогды.

Прежде чем раскрыть его имя, обратимся к воспоминаниям этого человека.

«Мои родители являли собой пример того положительного,  что принесла советская власть  «низам»  прежнего дореволюционного  «слободского» (ни крупный город,  ни классическая деревня) мiра. Оба они родились в маленьких городках-поселках русского Нечерноземья.  Мать в 1912  г.  в дер.  Хорышево Судогодского уезда Владимирской губернии в крестьянской семье (деревня Хорышево с тех времен давно слилась с райцентром Судогдой).  Отец в 1911  г. в городке Наволоки Кинешемского уезда Костромской области на берегу Волги —  этот полупоселок-полудеревня фактически состоял при местной текстильной фабрике, ставшей  (как позднее станут писать советские архитекторы) «градообразующим объектом». Мать отца и моя бабка, неграмотная крестьянка, всю взрослую жизнь проработала на этой фабрике ткачихой,  где и оглохла от шума ткацких станков. Дед работал там же конторщиком.

Схожей была и биография моей матери,  разве что ее  «социальное происхождение» практически иллюстрировало большевистский догмат о  «смычке»  рабочего класса и крестьянства.  С одной стороны,  она родилась в чисто крестьянской семье середняка. Мать ее,  моя бабка Наталия Куприяновна Ошмарина была неграмотной.  Она родила десять детей, из которых выжило шестеро — пять девочек и один мальчик. Детство моей матери было вполне крестьянским —  с шести лет пасла гусей, затем полола огород, доила корову, ездила верхом в ночное — в хозяйстве были три лошади. Но, с другой стороны, отец матери — Петр Владимирович Ошмарин — был не просто сельский пролетарий,  скажем,  кузнец,  а пролетарий высшей по тем временам квалификации —  он был электромонтер-самоучка,  да еще и член РСДРП(б)  с 1905  г.:  вступил во время баррикадных боев на Красной Пресне как  «дружинник»;  он при Трехгорке начал  «мальчиком»  в кустарной мастерской по ремонту тогдашних первых электроприборов — настольных ламп, утюгов, динамомашин и т. п., хотя образование у него было самое что ни на есть  «крестьянское» —  две зимы в деревенской церковно- приходской школе. Избежав смерти на баррикадах и ареста, дед тем не менее вместе с сотнями таких же,  как он, «дружинников»,  на всякий случай административно был выслан в свою деревню Хорышево Судогодского уезда Владимирской губернии к родителям под гласный надзор местной губернской жандармерии.

Его отец,  мой прадед,  первым делом женил беспутного,  по его понятиям,  сына,  а затем пристроил на работу  «по специальности» —  электромонтером на ткацкую фабрику местного фабриканта Голубева,  выходца из крестьян,  который как раз в это время подключился к первому дореволюционному плану  «гоэлро», который еще в 1886 г.  задумало русско-германское  «Общество электрического освещения 1886  года» (сокращенно — «Общество 1886  г».),  которое от обеих столиц с 1889  г.  перешло к работам по переводу русских заводов и фабрик с паровой на электрическую  «тягу»,  ы том числе и в провинции. С этой целью в начале ХХ в.  в России был создан первый электротехнический синдикат из русских и иностранных фирм и банков».

Ещё любопытный фрагмент: «Рассказывала мне покойница тетя Нюра, старшая, на 8 лет, сестра матери, как искали «фабрикант»  и  «пролетарий»  в те времена тот самый модный сегодня  «консенсус» между трудом и капиталом.  Приходит дед к фабриканту:  так и так,  Сергей Пантелеймоныч, директива партии из Москвы (а в ней «указивка» аж из самого Парижа, от Ленина) — с завтрашнего дня объявляется забастовка. Хозяин сначала было в гнев — я те покажу забастовку, у меня заказов гора, клиенты ждут сукно, а ты — забастовка. Но знает: с Петрухой силой — ни-ни. Сей момент обидится, пойдет — рубильник вырубит,  проводки какие-нибудь разъединит —  все едино фабрика без тока встанет,  рабочие «забастуют».  Случалось такое с Петрухой,  и не раз.  Идет на  «консенсус».  Кричит в «конторскую». «Эй, кто там — позвать Марью». Марья — буфетчица, чай с пирожками для конторщиков готовит, может и поесть дать,  яичницу там с салом сварганить, да и рюмку нальет, если уж очень хочется. Словом, когда срочная работа и на обед домой не успевают, она тут как тут — на подхвате.

Марья быстро  «гоношит»  непритязательный стол прямо в кабинете у фабриканта. Бутылка холодного  «Столового № 21» (водки  «Смирновъ») —  само собой. «Труд»  и «капитал»  садятся за стол и начинают  «консенсус».  Фабрикант уговаривает монтера обождать три дня —  затем все равно начинается Рождество,  две недели  «простоя» (церковь ревниво следит, чтобы по религиозным праздникам никто не работал, а с ней за 50 целковых не поладишь — припаяет «святотатство», и не отмоешься). Дед артачится —партийная директива.  Но постепенно добреет — «столовое»  берет свое  (а дед бы предрасположен к «болезни души», что его много позднее и сгубило).

В конце концов, часа через два  (еще одна бутылка  «столового» выпита) «консенсус» находят.  Дед соглашается передвинуть забастовку на три дня (эти  «партийные литераторы» в Париже, как в наши времена «царь Борис», путают Рождество с Пасхой и все равно ведь не знают,  что на Рождество в России никто не работает —  нехай этот отпуск они считают  «забастовкой»),  но зато  «капитал»  должен прикрыть  «труд»  от жандармов — деду как делегату от Владимирской организации РСДРП(б) надо по тихой смотаться… в Швецию, на V съезд партии в Стокгольме (и, действительно, в мае 1907 г. дед туда ездил по «липовому» паспорту на чужое имя)». 

«Кончил,  правда,  Голубев,  как и многие  «народные капиталисты»,  очень плохо.  Фабрику отобрали, самого с семьей выгнали на улицу, и сгинул Сергей Пантелеймонович где-то на бескрайних просторах России.  Жена его сошла с ума,  дочери от родного гнезда разъехались кто куда.  А дед мой вовсю устанавливал советскую власть как председатель Судогодского ревкома  (кстати,  порученцем его тогда был  «Кирюха»  Мерецков,  будущий маршал Советского Союза; в своих мемуарах  «На службе народу». — М., 1969 — он написал о деде немало добрых слов и даже поместил фотографию членов Судогодского ревкома, где он лежит на полу у ног моего деда). 

Но и судьба  «пролетария»  оказалась не лучше судьбы его  «классового врага» — фабриканта Голубева. До 1926 г. карьера деда сначала шла в гору. После ревкома возглавил Судогодский уездный исполком Советов,  не раз избирался делегатом на партсъезды и съезды Советов РСФСР.  Но после  «ленинских»  партпризывов состав партии с 1924  г. начал быстро меняться. Пришли  «людишки от биллиарда,  а не от станка», нахрапистые карьеристы, имевшие, однако, образование повыше  (четыре класса), чем дед  (два класса). 

Деда начали оттеснять, хотя он вовсе не был из  «гимназистов». Дело дошло до того, что под сурдинку борьбы с «троцкистской» оппозицией деда эти «сталинские карьеристы» не

только выгнали из исполкома,  но и…  исключили в начале 1928  г.  из партии.  Правда, «дело»  было сфабриковано настолько топорно,  что ЦКК ВКП(б)  исключение не утвердило и восстановило П. В. Ошмарина в партии с сохранением партстажа с 1905 года.

Но дед, судя по рассказам моих теток, живших с ним в одном доме (тети Мария, Дуся и Варвара),  уже понял —  это не та партия и это не те революционные идеалы,  за которые он сражался на баррикадах Красной Пресни и боролся за Советскую власть в 1918  году в уезде.  Он сам ушел из исполкома и пошел…  буфетчиком в уездный дом крестьянина  (бывший постоялый двор).  Там окончательно пристрастился в  «зеленому змию», но бабка моя Наталья Куприяновна (а она пережила деда на 14 лет) рассказывала мне — пил дед с тоски, «душа у него болела», и все приговаривал, когда был трезвый — «за что боролись, чтобы этот усатый таракан (Сталин. — Авт.) командовал в партии, как в конюшне…». Умер дед внезапно,  через три дня после убийства Кирова.

В семье Ошмариных долго бытовала легенда,  что дед не умер,  а… застрелился из револьвера,  который он хранил со времен боев на Пресне. Будто бы перед смертью он сказал одной из дочерей: «Этот усатый таракан теперь всю партию перестреляет». Так ли все это было на самом деле — не знаю. Дед никакого архива или воспоминаний не оставил. Но после смерти партия все же признала его заслуги.  Именем деда была названа главная улица города Судогды,  на избе, где он жил и умер, долго висела мраморная табличка с упоминанием его имени как ветерана партии, первого председателя уездного ревкома,  а во Владимирском областном краеведческом музее на стенде борцов за установление Советской власти долго висела фотография моего деда — электромонтера».

Время раскрыть имя автора мемуаров. Это доктор исторических наук, профессор Дипломатической академии МИД,  ассоциированный профессор Парижского, Кембриджского и Принстонского университетов Владлен Георгиевич Сироткин. Он родился 28 ноября 1933 года в Судогде. Крестили здесь же.

«Крестить меня вознамерилась родная баба Наташа, да еще тетя Нюра, старшая сестра матери. А как же — малец-«нехристь» беспременно помрет. И делали они это в тайне не от моего отца — он тогда был далеко,  в Рыбинске,  а от моей матери-комсомолки,  приехавшей рожать своего первенца,  т.  е. меня,  как это исстари было приняло в русской деревне,  к своей матери в деревню Хорышево Судогодского района тогда все еще Ивановской промышленной области. Воспользовавшись тем,  что мать однажды днем уехала во Владимир на очередной комсомольский «хурал» в своем бывшем педтехникуме, бабка и тетка тайно пригласили вечером батюшку из  «катакомбной» церкви, подготовили купель в избе, и священник, надев рясу и крест,  окрестил меня,  орущего благим матом,  по настоящему «православному чину».

Даже имя мне дал православного святого — Владiмiръ, а не какое-то богопротивное «комсомольское» — Владлен  (т.  е. Влад[имир] Лен[ин], каким назвала меня моя мать-комсомолка).  Более того,  батюшка выправил и метрику —  бумажку,  на которой в типографский дореволюционный текст химическим карандашом было вписано мое новое православное имя и фамилии моих родителей, а также «крестных» воспреемников — тетки Анны Петровны и ее мужа Павла Ивановича Малыгиных», вспоминал историк.

Будет очень неплохо, если имя Владлена Сироткина будет обязательно увековечено на его родине, в Судогде.